Library

57 >

невежды считают его поэтом.
   - Вот так прекрасный поэт! - сказал Боланд.
   - А ты лучше помалкивай, - сказал Стивен, смело повернувшись к нему.  -
Ты знаешь о поэзии только то, что сам же написал во дворе  на  заборе.  За
это тебе и хотели всыпать.
   Про Боланда действительно говорили, будто он написал во дворе на заборе
стишок про одного мальчика, который часто возвращался  из  колледжа  домой
верхом на пони:

   Тайсон въезжал в Иерусалим,
   Упал и зашиб свой задосолим.

   Этот выпад заставил обоих приспешников замолчать, но Курон не унимался:
   - Во всяком случае, Байрон был еретик и распутник к тому же.
   - А мне нет дела, какой он был, - огрызнулся Стивен.
   - Тебе нет дела, еретик он или нет? - вмешался Нэш.
   - А ты что знаешь об этом? - вскричал Стивен. - Ты,  кроме  примеров  в
учебниках, никогда лишней строчки не прочитал, и ты, Боланд, - тоже.
   - Я знаю, что Байрон был дурной человек, - сказал Боланд.
   - А ну-ка, держите этого еретика, - крикнул Курон.
   В ту же секунду Стивен оказался пленником.
   - Недаром Тейт заставил тебя поджать хвост в прошлый раз из-за ереси  в
сочинении, - сказал Курон.
   - Вот я ему скажу завтра, - пригрозил Боланд.
   - Это ты-то? - сказал Стивен. - Ты рот побоишься открыть!
   - Побоюсь?
   - Да, побоишься!
   - Не зазнавайся! - крикнул Курон, ударяя Стивена тростью по ноге.
   Это было сигналом к нападению. Нэш держал его  сзади  за  обе  руки,  а
Боланд схватил длинную сухую капустную кочерыжку, торчавшую в канаве.  Как
ни вырывался и ни отбрыкивался Стивен, стараясь избежать ударов  трости  и
одеревеневшей кочерыжки,  его  мигом  притиснули  к  изгороди  из  колючей
проволоки.
   - Признайся, что твой Байрон никуда не годится.
   - Нет.
   - Признайся.
   - Нет.
   - Признайся.
   - Нет. Нет.
   Наконец после отчаянной борьбы ему каким-то  чудом  удалось  вырваться.
Хохоча и издеваясь, его мучители направились к Джонсис-роуд, а  он,  почти
ничего не видя от слез, брел, спотыкаясь,  в  бешенстве  сжимая  кулаки  и
всхлипывая.
   И сейчас, когда он под одобрительные смешки своих слушателей произносил
слова покаянной молитвы, а в памяти отчетливо и живо всплыл этот  жестокий
эпизод, он с удивлением спрашивал себя, почему теперь не чувствует  вражды
к своим мучителям. Он ничего не забыл, ни их трусости, ни  их  жестокости,
но воспоминание не вызывало  в  нем  гнева.  Вот  почему  всякие  описания
исступленной любви и ненависти, которые он встречал в книгах, казались ему
неестественными. Даже и в тот вечер, когда он, спотыкаясь, брел  домой  по

Следующая

57 >