Джеймс Джойс. Портрет художника в юности - 1
13 >
натянуть чулок. Чулок казался отвратительно шершавым на ощупь. Солнечный свет такой странный и холодный. Флеминг спросил: - Ты что, заболел? Он сам не знал. Тогда Флеминг сказал: - Полезай обратно в постель. Я скажу Макглэйду, что ты заболел. - Он болен. - Кто? - Скажите Макглэйду. - Ложись обратно. - Он болен? Какой-то мальчик держал его под руки, пока он стаскивал прилипший к ноге чулок и ложился обратно в горячую постель. Он съежился под простыней, радуясь, что она еще теплая. Он слышал, как мальчики говорили о нем, одеваясь к обедне. Подло - столкнуть его в очко уборной, говорили они. Потом их голоса затихли, они ушли. Голос около его кровати сказал: - Дедал, ты не наябедничаешь на нас, правда? Перед ним было лицо Уэллса. Он взглянул на него и увидел, что Уэллс боится. - Я не нарочно. Правда, не скажешь? Папа его говорил, чтобы он ни в коем случае не ябедничал на товарищей. Он помотал головой и сказал "нет" и почувствовал себя счастливым. Уэллс сказал: - Честное слово, я не нарочно. Я пошутил. Не сердись. Лицо и голос исчезли. Просит прощения, потому что боится. Боится, что это какая-нибудь страшная болезнь... Растения съедают черви, животных съедает рак, или наоборот. Как это было давно, тогда на площадке, в сумерках, он топтался в хвосте своей команды, и тяжелая птица пролетела низко в сером свете. В Лестерском аббатстве зажгли свет. Уолси умер там. Аббаты погребли его сами. Теперь это было уже лицо не Уэллса, а надзирателя. Он не притворяется. Нет, нет, он в самом деле болен. Он не притворяется. И он почувствовал руку надзирателя на своем лбу и почувствовал, какой горячий и влажный у него лоб под рукой надзирателя. Как будто прикоснулась крыса - скользкая, влажная и холодная. У всякой крысы два глаза, чтобы смотреть. Гладкие, прилизанные, скользкие шкурки; маленькие ножки, поджатые, чтобы прыгать, черные скользкие глазки, чтобы смотреть. Они понимают, как надо прыгать. А вот тригонометрии они никогда не поймут. Дохлые, они лежат на боку, а шкурки у них высыхают. Тогда это просто падаль. Надзиратель опять вернулся, это его голос говорит ему, что надо встать, что отец помощник ректора сказал, что надо встать, одеться и идти в лазарет. И в то время, как он одевался, торопясь изо всех сил, надзиратель сказал: - Вот мы теперь пойдем к брату Майклу и скажем, что у нас пузик болит! Ух, как несладко, когда пузик болит! Уж такой бледный вид, когда пузик