Игорь Иванович Гарин. Век Джойса - ДЖОЙС- ИБСЕНУ
71 >
Чем не новый Парфенон или империя йеху?
- И вся трагедия в том, - говорит гражданин, - что они этому верят.
Несчастные йеху этому верят.
О пьесах Ибсена тоже говорили, что они бессмысленны и непонятны, в
Привидениях тоже видели "неприкрытое безобразие", "смакование непотребств",
"растление", черный пессимизм Дикой утки тоже казался угнетающим и
беспросветным, но не после того ли, как на всех сценах Европы прошла эта
пьеса, в Европе стало чуть светлее?
Ибсен и Джойс вслух говорили о том, как нелегко иметь родиной Норвегию
и Ирландию. Ибсен и Джойс вслух говорили о своем пессимизме. "Не раз меня
объявляли пессимистом. Да, я пессимист, поскольку не верю в вечность
человеческих идеалов" (Ибсен); "В лоне греха, темном, был и я, сотворен, не
рожден" (Джойс). Ибсен и Джойс не просто судили человека и человечество, но
держали суд над собой.
Творить - это суд суровый,
Суд над собой держать.
К Ибсену Джойса влекло не столько даже выдающееся искусство лепки
характеров, сколько фиаско героического. Театр Ибсена, скажет затем А. Жид,
это ряд крахов героизма - и здесь Ибсен предвосхищает не только Джойса и
Кафку, но и Фрейда, выражая языком искусства объективность субъективности -
тех глубинных процессов, которые, оставаясь невидимыми и неслышимыми, ваяют
личности людей. Именно этим Ибсен общечеловечен, а его проблематика
внеисторична. Каждая его драма - это, в сущности, новая постановка проблемы
совести.
И еще: Ибсен привлекал Джойса отстранением, отказом от вынесения
приговоров, свободой выбора. Сюжет, события, фабула у него вторичны,
материал банален, главное же - точка зрения, безжалостность правды,
дистанция и перспектива, позволяющие увидеть проблему ясно и целиком. Плюс
внутренняя органичность и жизненность драматического материала.
Сходство их судеб поразительно: художники безжалостной правды, они оба
были полудобровольными изгнанниками, жившими вдали от родины и мучительно
переживавшими это противоестественное отторжение; оба вели бесконечную войну
с общественным мнением и массой недоброжелателей; оба считали изгнание
условием творчества; оба с горечью воспринимали одиночество и изгойство.
Ибсен был идеалистом, но это был не идеализм традиционного типа, а
стремление приблизиться к глубинным и истинным ценностям жизни, к ее
сокровенной сути, к божественным законам и истокам.