Игорь Иванович Гарин. Век Джойса - ФЕДЕРИКО ФЕЛЛИНИ
623 >
Мы не находим у Феллини никакого стремления к достижению этических
задач: цель, которую он преследует, - это любовь, а не гражданская
справедливость. Все его фильмы проникнуты драматическим и вместе с тем
гротескным, смутным или резким, как крик отчаяния, призывом к человеческому
сосуществованию.
В своих мемуарах Феллини говорит о гимназии как годах Гомера и "битв",
чтения Илиады и самоотождествления с персонажами Гомера: "Я был Улиссом и
потому во время чтения стоял чуть в сторонке и смотрел вдаль".
Все перипетии "Илиады" мы переживали и в классе, где видели уже не
товарищей, а одних лишь героев Гомера: их приключения становились нашими
собственными.
До лицея я никогда не задумывался над тем, какому занятию посвящу свою
жизнь; мне не удавалось представить себя в будущем. Профессия, думал я, -
это нечто неизбежное, как воскресная месса. И я никогда не загадывал: "Вот
вырасту и буду тем-то или тем-то". Я думал, что вообще никогда не стану
взрослым. В сущности, не так уж я и ошибся.
Со дня своего рождения и до момента, когда я впервые попал в Чинечитта,
за меня жил кто-то другой - человек, который лишь изредка, причем тогда,
когда я меньше всего этого ожидал, одаривал меня какими-то обрывками своих
воспоминаний. И потому я должен признаться, что в моих фильмах-воспоминаниях
воспоминания от начала и до конца выдуманы. Впрочем что от этого меняется?
Как губка, он впитывал идеи всех художников-мифотворцев - от "наивных"
Босха и Брейгеля до Таможенника Руссо, у которого под внешним простодушием
таилась едкая горечь.
Феллини - художник многомерного человека. По собственному признанию,
его цель - показать всю вселенную, которую представляет собой человек: его
верх и низ, его чувства, мечты и грезы, его воспоминания, воображение,
предчувствия, его путаность и противоречивость, его внутренний хаос.
...я думал, что не гожусь в режиссеры. У меня не было склонности к
тираническому подавлению чужой воли, не было настойчивости, педантизма,
привычки трудиться до седьмого пота и многого другого, а главное -
властности. Все эти качества не свойственны моему характеру. С детства я
отличался замкнутостью, любил одиночество и был раним и чувствителен чуть не
до обморока. Да и до сих пор что бы там обо мне ни говорили, я очень робок.
Ну можно ли было все это совместить с высокими сапогами, мегафонами,