Library

39 >

     глубокомысленных своих наблюдений. Как  может такой человек, спрашивает
Киркегор, всерьез принимать свою метафизику?

     Последний уровень метафоры в А л и с е заключается в следующем:  жизнь,
если  и смотреть  на нее  разумно и  без  иллюзий, похожа  на  бессмысленную
повесть, которую рассказывает математик-глупец. В самой ее  сердцевине наука
находит  лишь  бесконечную   безумную  кадриль  Квази-черепаховых   волн   и
Трифоновых  частиц. В этом танце волны и частицы складываются на мгновение в
невообразимо  сложные   фигуры-гротески,   способные  выразить   собственную
абсурдность.  Все   мы  участвуем  в  глупейшем  жизненном  фарсе,  помня  о
необъяснимом смертном  приговоре, который навис над нашими головами, а когда
мы  пытаемся  понять,  чего  хотят  от нас те, кто живет в Замке (кафковском
Замке!), нас отсылают  от одного напыщенного чиновника к другому. Мы даже не
знаем  наверняка,  существует ли в  действительности граф  Вест-Вест, хозяин
Замка. Не один критик указывал уже на сходство между Процессом Кафки и судом
над Валетом, между Замком Кафки и шахматной партией,  в которой живые фигуры
не знают ничего  об общем  замысле и  не могут  сказать, движутся ли  они по
собственной воле или их переставляет невидимая рука.

     Видение чудовищной бессмысленности космоса ("Голову долой!") может быть
мрачным и тревожащим, как у Кафки или в Книге Иова, либо веселым и  смешным,
как в Ал исе  или в  книге Честертона  Человек, который был Четвергом. Когда
Воскресение, символ  Бога  в  метафизической  комедии Честертона,  оставляет
записки своим преследователям, те обнаруживают в них чистейший нонсенс. Одна
из  записок была  подписана: "Снежинка" - так  звали  белого  котенка Алисы.
Такое  видение  может  привести  к  отчаянию  либо  самоубийству,  к  смеху,
завершающему Стену Сартра, или к решимости  гуманиста мужественно продолжать
борьбу, не страшась  конечного  мрака  (!). Как ни  странно,  оно может даже
породить гипотезу, что за этой кромешной тьмой кроется свет.

     Смех, утверждает Рейнхольд Нибур в одной из лучших  своих проповедей, -
это своего рода ничейная земля между верой и  отчаянием. Мы сохраняем разум,
смеясь над  внешней  абсурдностью бытия, но  смех этот обращается в горечь и
грубую насмешку, если ему позволяют коснуться более глубоких  иррациональных
материй - смерти и зла. "Вот почему, заключает он, - смех слышится у входа в
храм, слабым эхом звучит в самом храме, но не проникает в святая святых, где

Следующая

39 >