Игорь Иванович Гарин. Век Джойса - ИЗ СОВЕТСКОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ
25 >
Любовь беседует со смертью:
- Я ускоряю распад материи.
- Я облегчаю рассеивание зародышей.
- Ты разрушаешь для моих возрождений.
- Ты порождаешь для моих разрушений.
- Усиливай мою мощь!
- Оплодотворяй мой тлен!
И - основной мотив всех искусств, во все времена:
Я хочу летать, плавать, лаять, мычать, выть. Я хочу иметь крылья,
панцырь, кору, выдыхать дым, двигать хоботом, извивать свое тело,
разделиться повсюду, быть во всем, уноситься в воздух вместе с ароматами,
развиваться вместе с растениями, течь как вода, вибрировать как звук,
сверкать как свет, принимать всевозможные формы, проникать в каждый атом,
спуститься в глубь материи, - обратиться в материю.
Разве в Плохо скованном Прометее, спустившемся с гор Кавказа, уже нет
всего - почти всего - Дедала? И не только здесь - у всего раннего Жида,
виртуозного мастера гротеска, фарса, библейских реминисценций, - разве не
показан безысходный мир тотальной фальши, падения, мир, где торжествует
тупость и серость? Кстати, не его ли Филоктет в один прекрасный день попался
на глаза Джойсу?
Из французских писателей Джойс больше всего любил Андре Жида и Поля
Валери. Он восхищался Пасторальной симфонией и Подземельями Ватикана, часто
читал и перечитывал стихи Валери, но самого автора осуждал за плохое их
чтение: читает, словно не слышит. Как-то, когда на вечере у Сильвии Бич
Валери по просьбе Джойса "замучил" свою Змею, Джойс признался Меркантону,
что просто не узнал этого стихотворения. "А я ведь люблю его больше всех
других", - добавил он.
А разве он не повязан со всей нашей, русской культурой? Русские, -
говорит не кто-нибудь, а сама Вирджиния Вулф, - первые модернисты,
обнажившие человеческие души и сердца с такой глубиной. И еще:
Заключения русского ума, столь всеобъемлющие, исполненные сострадания,
неизбежно имеют привкус исключительной грусти. Именно ощущение, что нет
ответа на вопросы, которые жизнь ставит один за другим, и что история
заканчивается в безнадежной вопросительной интонации, напол-