Игорь Иванович Гарин. Век Джойса - ОКОНЧАНИЕ
1035 >
Литература не должна навязывать другому описываемого существования -
она демонстрирует возможность отличных от общепринятых существований. Кафка
приучал читателя к существованию иной реальности, в которой он может
опробовать свое "я".
Приглашение на казнь Набокова - в известной мере дань Кафке, хотя Сирин
отказывался от такой параллели и от знакомства с Замком и Процессом.
Впрочем, он отрицал и знакомство с Улиссом в период своего становления как
писателя. Если это правда, то, следовательно, она еще раз подтверждает
существование художественного эфира, питающего людей одной эпохи, не знающих
творчества друг друга. Во всяком случае, в Приглашении все то же растворение
человека в торжествующем безличии массы, все та же пассивность "маленького
человека", все то же единство жертвы и палача, все тот же абсурд бытия.
Это царство двойников-дублеров. Адвокат ничем не отличается от
прокурора: "закон требовал, чтобы они были единоутробными братьями, но не
всегда можно было подобрать, и тогда гримировались" Согласно обычаю, жертва
и палач должны стать друзьями и вот мсье Пьер, которому предстоит привести
приговор в исполнение, прикидывается сокамерником Цинцинната. Директор
тюрьмы - он же врач; адвокат, он же помощник палача, роли все время
меняются.
Ирреальный, столь знакомый нам мир...
Мир "Приглашения на казнь" искусственный, мнимый мир. Паук, повисший в
камере, сделан из латуни. На тюремных часах циферблат без стрелок. Судьбу
Эммочки, дочери директора, предсказывает фотогороскоп. Слезы, что проливает
похотливая жена героя, не солоны и не сладки - просто капли комнатной воды.
Как и у Кафки, ирреальный, гротескный, жуткий мир выписан в живописной
манере сверхреализма - ярко, рельефно, сочно, до боли знакомо: приглашающая
на казнь Цинцинната афиша "Талоны циркового абонемента действительны"
вывешена на обычной рекламной тумбе, а вся фантасмагория действия обрамлена
житейскими подробностями таким образом, что теряется всякое представление о
конце реальности и начале абсурда.
Реверди, Арто, Беккет довели кафковский стон до вопля, хотя нельзя не
заметить и тенденции усиления патологии, отмеченной Лану: