Игорь Иванович Гарин. Век Джойса - ПРОДОЛЖЕНИЕ
1012 >
Мифологизм Кафки глубоко укоренен традицией романтиков: теориями
Шлегеля и Шлейермахера, практикой Новалиса и Клопштока, болью Гельдерлина и
Клейста, трагическим одиночеством Леопарди. В известной мере он - средоточье
их всех.
Но наиболее полнозвучно кафкианский экспрессионизм слышится у Арнима.
Когда в Глухаре ноги беседующего с самим собой бастарда начинают удлиняться
от скуки, а ветер посвистывает в зубах, или когда в Наследниках в видениях
молодого владельца майората на козлах коляски появляется смерть, а калеки,
ее окружающие, требуют у страшного кучера вернуть им отрезанные руки и ноги,
или на улице из картонных домиков появляются висящие на нитях шевелящиеся
люди, или в снах Эсфири исчезают предметы внешнего мира, - это все устами
Арнима уже говорит Кафка.
А разве в Амфитрионе, Пентесилее и Михаэле Кольхаасе уже в полный голос
не звучат темы трагического одиночества, униженности и абсурдности
человеческого удела?
Фатальная безрезультатность борьбы - этим Кафка вторит Клейсту.
Бороться за справедливость в мире, где зло неотделимо от добра, -
безнадежно. Малейшее усилие освободиться только еще туже затягивает удавку;
все усилия Кольхааса вырваться из засасывающей его трясины ведут к гибели.
В одной из частей Аксиом Лессинга, которого, кстати, Кафка высоко
ценил, можно прочитать притчу о лютеранском пастыре, отрешенном от сана и
попавшем с семьей в кораблекрушение где-то в районе Бермуд. Даже
тональностью повествование напоминает будущего автора Притчи:
Пережив кораблекрушение в районе Бермуд, семья оказалась на маленьком
необитаемом острове, причем священник спас и катехизис. Несколько поколений
спустя один гессенский миссионер обнаружил на острове потомков этой семьи.
Они говорили на немецком, "в котором, как ему показалось, не было ничего,
кроме речений и оборотов из лютеровского катехизиса". Потомки были
ортодоксальны - "за некоторыми маленькими исключениями. Катехизис за полтора
столетия, естественно, истрепался, и у них от него уже ничего не осталось,
кроме дощечек переплета. "На этих дощечках, - сказали они, - начертано все,
что мы знаем". - "Было начертано, дорогие мои", - сказал миссионер. "И
осталось, и осталось начертано! - сказали они. - Хотя мы-то сами читать не
умеем, да и не совсем понимаем, что значит читать, но наши отцы слышали, как
их отцы оттуда читали. А те уже знали и того человека, который вырезал эти